Записи с меткой «интертипные отношения»

Соционические типы героев романа "Пролог"

Соционические типы героев романа Чернышевского «Пролог»

«Уже несколько лет тому назад термин «нигилист» стал слишком тесен для обозначения совокупности лиц, которые встали в оппозицию к обществу, его обычаям и существующему устройству. В вышедшем в то время сочинении, коего автор подвергся судебному преследованию, этот термин был заменен более широким и выразительнейшим названием: «отщепенец»».

Из всеподданнейшего отчета III отделения собственной его императорского величества канцелярии и корпуса жандармов за 1869 год.

Вступление

Однажды я попала на выставку, посвященную жизни и деятельности императора Александра II. Это было незадолго до открытия собора Спас-на-Крови. На выставке были представлены экспонаты из многих музеев. Нам показывали подлинные вещи царя, рассказывали о реформах, которые он проводил, а в конце я услышала следующий диалог между экскурсоводом и пожилой женщиной:

Скажите, пожалуйста, за что это убили такого хорошего царя?

— Ах, видите ли, ведь это же Россия, у нас нетерпение! Мы не можем спокойно проводить реформы, как это делали в Европе.

— Так это все политика? А я думала, что это как-то связано с его семейной жизнью.

— Да нет, что вы. Разумеется, это политика.

По-моему, в этом диалоге отразился тот взгляд на революционеров, который распространился в перестройку и особенно в 90-е годы: их стали считать людьми вне общества или, как выражались в 19-м веке, отщепенцами.

В 1866‑м году в свет вышла книга «Отщепенцы» Николая Соколова. Ее сразу же запретила цензура, и автор был отправлен в крепость и последующую бессрочную ссылку, из которой сбежал за границу. Этой книжкой зачитывались такие известные революционеры, как Петр Кропоткин и Николай Морозов. В ней изложена история социалистической мысли от древнеримских стоиков до Прудона. Христианам посвящена целая глава, и она написана так, что нетрудно заметить несомненное родство между ними и революционерами:

«Богатый дрожит за свой дом, за свою собственность и находится в вечном страхе, чтобы его не ограбили. Но бедный всегда на все готов; у него нет этой заботы».

«Сколько богатых, сколько сильных людей было во времена царя Ирода? Но кто восстал против него? Кто покарал тирана? … — пустынножитель Иоанн».

«Все, что есть мудрого и сильного на свете, восстает против невежественных бедняков, отщепенцев римского общества. Христианам остается в утешение только видеть, как с каждым днем возрастают беззакония старого мира и как он все ближе и ближе подходит к своей пропасти».

После революции были написаны горы книг о революционерах, созданы сотни фильмов. Все, кого называли мастерами культуры, считали себя обязанными, или их обязывали, сделать что-нибудь на революционную тему. И вот, пожалуйста: «А зачем они становились революционерами? Им что, делать было больше нечего?». Если сейчас кто-нибудь попробует сравнить русских революционеров с христианами первого века, его даже слушать не будут, сразу же переведут разговор на другую тему. Я знаю это по собственному опыту.

Выход один: надо заново изучать историю русского революционного движения. Соционика может оказать в этом деле неоценимую пользу. Но прежде всего надо читать самих революционеров, и лучше всего начать с книги Чернышевского «Пролог». В ней он уже не был связан цензурными рамками и написал все, что думал о так называемых «великих реформах», которые теперь называют великими безо всяких кавычек.

Я вижу свою задачу в том, чтобы определить соционические типы трех революционеров: Волгина, Соколовского и Левицкого и описать интертипные отношения между ними и другими персонажами книги. Надеюсь, что это поможет ответить на вопрос, зачем люди становились революционерами.

Алексей Иванович Волгин (IL (ИЛЭ))

«— А знаешь ли, о чем я думал, голубочка? Когда ж это будут у тебя свои лошади?

— Довольно смешно вздыхать, мой друг. Теперь мы живем хорошо; со временем будешь получать больше. Тогда куплю себе и лошадей. А пока отучайся не спускать с меня глаз: это забавно.

— Твоя правда, голубочка».

Алексей Иванович Волгин был успешным журналистом, который постепенно приобретал известность и влияние. Готовились реформы, которые должны были в корне изменить жизнь России, поэтому журналисты становились более важными людьми, чем министры. Сам Савелов (LF (ЛСИ)) — государственный человек, принимавший непосредственное участие в подготовке реформ, был не прочь завести с ним знакомство. Но вместо того, чтобы радоваться, Волгин тревожился:

«Пока все тихо, то ничего. Но как я говорю, и сама ты знаешь, дела русского народа плохи. Перед нашею свадьбою я говорил тебе и сам думал, что говорю пустяки. Но чем дальше, тем виднее, что надобно было тогда предупредить тебя. Я не жду пока ровно ничего неприятного тебе. Но не могу не видеть, что через несколько времени…».

Она не дала ему договорить, убежала в другую комнату и там рыдала, прижимая сына к груди: «Володя, мы с тобою будем сиротами!».

Чтобы понять ход его мыслей, надо узнать, что он думал о так предполагаемых реформах и прежде всего о самой главной из них, крестьянской реформе.

Он обсуждал эту реформу с другим героем романа, Соколовским. В то время шла борьба между прогрессистами и помещичьей партией из-за того, с землею или без земли освобождать крестьян. Соколовский считал, что это колоссальная разница, а Волгин — что ничтожная:

«Была бы колоссальная, если бы крестьяне получили землю без выкупа. Взять у человека вещь или оставить ее у человека, но взять с него плату за нее, — это все равно. План помещичьей партии разнится от плана прогрессистов только тем, что он проще, короче. Поэтому он даже лучше. Меньше проволочек, — вероятно, меньше и обременения для крестьян. У кого из крестьян есть деньги, те купят землю. У кого их нет, тех нечего и обязывать покупать ее: это будет только разорять их. Выкуп — та же покупка. Если сказать правду, лучше пусть будут освобождены без земли».

Соколовский возразил, что освобождение без выкупа и с землей невозможно. Волгин согласился и добавил:

«Я и говорю: вопрос поставлен так, что я не хочу нужным горячиться даже из-за того, будут или не будут освобождены крестьяне; тем меньше из-за того, кто станет их освобождать — либералы или помещики. По-моему, это все равно. Помещики даже лучше».

Мне приходилось читать и слышать, что Чернышевский предпочитал помещичий вариант по принципу «чем хуже, тем лучше», то есть он думал, что крестьяне быстрее восстанут, если их освободить без земли. Мне кажется, он выразился достаточно ясно. Впоследствии Ленин подвел итог крестьянской реформы: «1861 год породил 1905 год».

Другой персонаж, Владимир Левицкий, записал в своем дневнике свой разговор с Волгиным о европейских делах:

«В 1830 году буря прошумела только по Западной Германии; в 1848 году захватила Вену и Берлин. Судя по этому, надобно думать, что в следующий раз она захватит Петербург и Москву.

Верно ли это? Верного тут ничего нет; только вероятно. Отрадна ли такая вероятность? По его мнению, хорошего тут нет ровно ничего. Чем ровнее и спокойнее ход улучшений, тем лучше. Это общий закон природы: данное количество силы производит наибольшее количество движения, когда действует ровно и постоянно; действие толчками и скачками менее экономно. Политическая экономия раскрыла, что эта истина так же непреложна в общественной жизни. Следует желать, чтобы все обошлось у нас тихо, мирно. Чем спокойнее, тем лучше.

Но так или иначе, придет серьезное время. Почему это несомненно? Потому что связи наши с Европой становятся все теснее, а мы слишком отстали от нее. Так или иначе, а она подтянет нас к себе.

Придет серьезное время. Пойдут вопросы о благе народа. Нужно будет кому-нибудь говорить во имя народа. Я должен буду приберечь себя к этому времени».

Ну и кто проявил нетерпение: Чернышевский или жандармское отделение, которое арестовало его, даже не потрудившись объяснить обществу, в чем его вина, а потом сфабриковало обвинение, пользуясь услугами Всеволода Костомарова?

Есть такая профессия — делать революцию. Это особая профессия. Невозможно представить себе учебное заведение, которое давало бы своим выпускникам дипломы, позволяющие им менять существующий строй. В отличие от военных, революционеры не могут сослаться на чьи-то приказы. В случае удачи они сами их отдают, а если им не везет, то их просто уничтожают. И все-таки это профессия, которая не у нас началась и не нами окончится. Именно поэтому нужно отличать честных революционеров от мошенников, вроде Петра Верховенского.

До сих пор мы рассматривали политические взгляды Волгина, в которых отразились его интуиция возможностей (I) и структурная логика (L). Но чтобы соционический портрет был более полным, необходимо рассмотреть его отношения с женой.

Считается, что Ольга Сократовна Чернышевская была прототипом Веры Павловны из романа «Что делать?». Но, изобразив себя, а также свою жену — под именем Лидии Васильевны Волгиной, Чернышевский показал, что это скорее внешнее сходство. Лидия Васильевна — бойкая живая брюнетка, но в отличие от Веры Павловны, она даже книг не читала, а думала, в основном, о семье и хозяйстве.

По моим предположениям, соционический тип Лидии Васильевны — ES (ЭСЭ), и у нее с мужем отношения активации. В книге Е. Удаловой «Уроки соционики-2, или Секреты наших отношений» [7] отношения IL (ИЛЭ) и ES (ЭСЭ) описаны следующим образом:

«Дон Кихот[1] уверен, что интерес важнее выгоды, чем освобождает Гюго[2] от ориентации на социальную целесообразность и открывает новые возможности самовыражения. А Гюго, уверенный, что не нужно сдерживать энтузиазм, помогает Дон Кихоту преодолеть самоограничение при выражении эмоций».

Вот что говорит Лидия Васильевна о своем муже:

«Вы не знаете, Нивельзин, какой это человек! И никто еще не знает! Только я одна знаю это. Я давно узнала это; хоть я и не ученая и не видывала тогда ученых людей. Я поняла это из первых наших разговоров, хоть они были пустые, хоть, разумеется, он не мог говорить со мною ни о чем ученом: я не поняла бы, как и теперь не понимаю, не слушала бы, как и теперь не слушаю. Но это было видно мне. Я узнала, какой это человек; тогда все думали, что он пролежит весь свой век на диване с книгою в руках, вялый, сонный. Но я поняла, какая у него голова, какой у него характер! Потому что без его характера, даже и при его уме, ему нельзя было бы так понимать все эти ученые вещи. Я, не ученая, увидела это из первых разговоров, пустых, обо мне, о пустяках, о моем счастье, — я увидела какая разница между ним и другим! И ошиблась ли я? Вы знаете, как теперь начинают думать о нем. Но его время еще не пришло, они еще не понимают его мыслей, придет его время, тогда заговорят о нем! И пусть будет с ним и со мною, что будет! Я хочу, чтоб о моем муже говорили когда-нибудь, что он раньше всех понимал, что нужно для пользы народа, и не жалел для пользы народа — не то, что «себя» — велика ему важность не жалеть себя! Не жалел и меня! И будут говорить это, я знаю! И пусть мы с Володей будет сиротами, если так нужно!».

Об Ольге Сократовне распускали много сплетен еще при жизни Чернышевского, распускают и теперь. Но я не верю, что можно так писать о своей жене, если она этого не заслужила.

Болеслав Иванович Соколовский (FL (СЛЭ))

Знакомый Волгина, Павел Нивельзин (по моей версии — IR (ИЭЭ)), гуляя по Невскому проспекту, обратил внимание на странную пару, которая шла ему навстречу. Дама была в атласном платье, белой собольей шубке и шляпе, украшенной целым садом цветов. Кавалер, наоборот, был один одет в пальто из грубейшего сукна, из-под которого виднелся сюртук, заштопанный около петель. Он шагал так размашисто, что дама еле за ним поспевала, но при этом слушала его со вниманием и изумлением. До Нивельзина долетали отрывки его речи: «Телесное наказание … строгость военной дисциплины … военно-уголовные законы в Англии … пятьдесят ударов палками … французская дисциплина…».

Нивельзин узнал даму. Это была Тенищева, родственница вельможи Илатонцева, богача, принадлежавшего к высшему свету. Она была доброй женщиной, но очень бестолковой и легкомысленной, и уж конечно, ничего не могла понять в том, что он ей втолковывал.

Тенищева тоже узнала Нивельзина и представила своему спутнику. Тот сжал ему руку до боли (признак того, что он волевой сенсорик) и начал объяснять, какую полезную реформу он задумал.

Идея заключалась в том, чтобы отменить телесные наказания в армии. Он прочитал гору специальной литературы, чтобы доказать, что при отсутствии телесных наказаний солдаты лучше воюют, и составил две записки: одну обстоятельную, где он подробно все изложил, другую — короткую, потому что начальство не читает длинных записок. Узнав, что Нивельзин знаком с Волгиным, он очень обрадовался, попросил познакомить его с ним и добавил: «Я не спрашиваю, могу ли я вами располагать, я вижу, что вы хороший человек». Когда человек распоряжается другими, не спрашивая их согласия, это говорит об экстравертной сенсорике (F) и логике.

Волгин громко хохотал, когда Нивельзин пересказывал ему эту сцену, но потом заговорил серьезно. Он сказал, что Соколовский только кажется наивным, а на самом деле все, что он делает, очень умно. На вопрос Нивельзина, зачем ему понадобилась Тенищева, Волгин ответил, что и пустые люди в искусных руках бывают полезны, были бы усердны:

«Нельзя, умных людей не наберешь столько, сколько нужно орудий агитатору, он должен нянчиться с глупыми. «Но никто не уважает ее». Пусть, а ему какая надобность? Все равно, когда ей это не остановка: лезет ко всякому и барабанит…. Невозможно вести пропаганду без помощи дураков и дур, ими все дело красится и цветет».

В романе Тургенева «Отцы и дети» описан аналогичный случай: Базаров возится с дураком Ситниковым и говорит, что «не богам же горшки обжигать». То есть все объясняется огромным самолюбием Базарова. Хотя какое же оно огромное, если для того, чтобы его тешить, понадобился Ситников? Наверное, Тургенев наблюдал что-то похожее со стороны и не понял, в чем дело. Волгин заметил, что Соколовский обладает инстинктом политического деятеля, то есть качеством, которого он не видел ни в одном из российских либералов.

Но первый разговор Соколовского с Волгиным получился несколько странным: последний заявил, что не только не намерен помогать Соколовскому, но советовал бы ему бросить это дело.

Объяснил это так: «Мои дела в хорошем состоянии, постоянно улучшаются. По природе я человек смирный. Я желаю, чтобы все оставалось как есть, потому что ничего лучшего не сделают для меня никакие реформы». Это напоминает разговор Чернышевского и Рахметова, который я приводила в статье [2], посвященной роману «Что делать?»: «Вы либо лжец, либо дрянь».

С точки зрения соционики у Волгина с Соколовским были деловые отношения. Они оба были логиками, а потому говорили без всяких обид. Сенсорик вел себя более напористо, а интуит — более осторожно.

Скоро они встретились по другому поводу. На этот раз Соколовский занялся самой главной крестьянской реформой. Он был заинтересован в том, чтобы она шла по либеральному пути.

Благодаря Тенищевой Соколовский познакомился с Илатонцевым и стал своим в его салонах. Он задумал устроить обед и пригласить на него провинциальных помещиков, от которых, собственно, и зависела реформа. Их было много в Петербурге, и они хотели получить информацию о реформе из первых рук. По замыслу Соколовского, они должны были выслушать лекцию известного либерала Рязанцева и согласиться с тем, что либеральный путь самый правильный. А чтобы окончательно их в этом убедить, он пригласил еще и Волгина. Последний должен был вступить с Рязанцевым спор, высказать свои революционные взгляды и напугать помещиков до смерти.

Хозяин салона Илатонцев был человеком либеральных взглядов и дружил с французскими социалистами. Ему очень понравился этот план. Волгин не верил в успех задуманного, но, отдавая должное политическим талантам Соколовского, согласился принять участие в этом деле.

Придя на обед, Волгин убедился, что помещики действительно очень напуганы. Соколовский выбрал самого умного из них (его в романе называют «усатым помещиком») и стал ему внушать, что помещикам нельзя ссориться с крестьянами, а то правительство не будет им помогать, скажет, что бунт против них, а не против правительства, пусть сами разбираются с крестьянами. Эти мысли усатый помещик тотчас передал другим и добавил, что от разбойников, которые засели в правительстве, можно всего ожидать. Разбойником он называл Савелова, самого известного деятеля реформы, у которого была репутация либерала и чуть ли не красного.

Появился Рязанцев. С моей точки зрения, он был SE (СЭИ). Рязанцев старался примирить непримиримое. Он пригласил на обед Савелова, что не входило ни в какие сценарии. Просто Рязанцев считал его своим приятелем и хотел доставить ему удовольствие. Соколовскому это сразу не понравилось. Он планировал обед в домашней обстановке, где помещики должны были принять добровольное решение, а присутствие официального лица испортило бы все впечатление, так как пошли бы разговоры, что решение принято под давлением. Волгин подумал, что будет испорчено не впечатление от программы, а сама программа. Но дальше произошло то, чего не ожидали ни тот, ни другой. Когда Рязанцеву предоставили слово, он сказал, что его друг Савелов расскажет обо всем гораздо лучше, потому что ему «известны все виды правительства».

Савелов был немногословен. Он сказал, что реформы необходимы, но помещикам беспокоиться не стоит: беспорядков никто не допустит, войска найдутся. Таким образом, он дал помещикам понять, «что они могут совершенно безопасно оттягивать освобождение крестьян, могут тянуть его так, что и конца не будет проволочкам».

Помещики сразу повеселели, но Волгин понял, что Соколовский готов поднять скандал. Он поднялся из-за стола и направился к выходу. Соколовский нагнал его:

«— Идите, будем бороться с ними!

— Полноте, Болеслав Иваныч, какая тут борьба?

— Нет, я пойду!».

Из книги Удаловой «Уроки соционики–2»:

«При инверсии авторитет Жукова[3] держится на страхе окружающих, а ресурс всегда может быть отобран у него еще лучше вооруженным кандидатом».

По-моему, описанная выше сцена прекрасно иллюстрирует эти слова.

Прототипом Соколовского был польский революционер Зыгмунт Сераковский. В 1863‑м году он был повешен за участие в польском восстании.

Владимир Алексеевич Левицкий (IL (ИЛЭ))

Милый друг, я умираю
Оттого, что был я честен,
Но зато родному краю,
Верно, буду я известен.
Милый друг, я умираю,
Но спокоен я душою…
И тебя благословляю:
Шествуй тою же стезею.

Н. Добролюбов

Лидия Васильевна Волгина постоянно огорчалась из-за того, что ее муж слишком много работает, а он объяснял ей, что никак не может найти себе помощника. И вот как-то он сообщил, что нашел такого человека:

«Фамилия его Левицкий. Вчера вечером приносит статью — небольшую, — читаю: вижу, совсем не то, как у всех дураков, читаю, думаю: «Неужели, наконец, попадается человек со смыслом в голове?» Читаю, — так, так, должно быть со смыслом в голове. Ну, и потом стал говорить с ним. И вот потому-то, собственно, и пришлось не спать, нельзя, мой друг, за это и ты не можешь осудить. Проговорил с ним часов до трех. Это человек, голубочка, со смыслом человек. Будет работать…»

О разговоре Волгина с Левицким я уже упоминала, составляя соционический портрет Волгина. Левицкий походил на Волгина не только образом мыслей, но даже и внешне: оба некрасивые, неловкие, несколько сгорбленные, с тускло-серыми глазами в золотых очках.

Уже это сходство наводит на мысль, что перед нами тождики. Но чтобы точнее определить соционический тип Левицкого, следует рассмотреть его отношения с друзьями и женщинами.

С друзьями Левицкий разошелся, когда они поверили клевете, которую распространял о нем один негодяй. Впоследствии товарищи поняли свою ошибку и раскаялись, но он не захотел мириться с ними. Запись в его дневнике, на мой взгляд, свидетельствует о болевой этике отношений (R): «Для чего хорошо иметь много приятелей? Для того, чтобы иметь наготове людей, когда начнутся серьезные дела. Но могут ли эти легковерные и легкомысленные быть агентами в серьезных делах? Поэтому надобно даже радоваться, что мы вовремя узнали, каковы они. Это предохранит нас от ошибок, когда придется заниматься делом. Чем дальше от них, тем лучше».

Его отношения с женщинами тоже подтверждают его соционический тип. В своем дневнике он подробно рассказал историю Анюты и своего романа с ней, который длился чуть больше трех недель.

Анюта была незаконной дочерью одного, по-видимому, богатого человека. Он выполнял свои обязанности по отношению к ней и даже отдал в пансион. Но когда он умер, то его сестра, наследница, не захотела платить за обучение. Выбросить Анюту на улицу она не решилась и сделала ее своей горничной. У девочки был ангельский характер, и она стала идеальной горничной. Но на ее беду, муж барыни стал к ней приставать. Пока Анюта искала удобный момент, чтобы рассказать об этом своей барыне, та подсунула ей в сундучок брильянтовую брошь и вызвала полицию. В полиции ее били плетьми, но она так и не призналась, что украла эту брошь. Наконец один из полицейских начальников показался ей добрее других, и она рассказала ему, как все было на самом деле. Он решил ей помочь и взял к себе на содержание. Три года она жила у него, не зная забот, после чего ее счастью пришел конец. Ее благодетелю дали место в провинции, и перед отъездом он женился. Анюту он тоже выдал замуж за одного из подчиненных, но в спешке у него не нашлось для нее подходящего кандидата. Пришлось ей стать женой горького пьяницы.

Левицкий застал ее в тот момент, когда она выскочила на лестницу в разорванном платье, а вслед за ней появился мужчина с поднятыми кулаками. Молодой человек влюбился с первого взгляда. Он не колебался ни секунды: потащил буяна обратно в квартиру и связал его веревками. У Левицкого могли быть большие неприятности, но, к счастью, этот субъект так надоел своему начальству, что оно было радо от него избавиться. Через несколько дней был оформлен развод, и Анюта стала жить с Левицким.

Она сразу же предложила ему идти работать в полицию, но когда он все объяснил, сказала: «Разумеется, это нехорошо. Я посоветовала тебе потому, что не думала, хорошо это или нет». Потом она захотела развлечься и сказала ему, что найдет своих старых знакомых. Он ей объяснил, что это плохие люди. Она опять согласилась, сказав, что она просто об этом не подумала. Кончилось все это тем, что она сбежала от него к купцу из старых знакомых. По словам квартирной хозяйки, это место было очень надежным. Левицкий с трудом пережил этот удар и уехал в деревню, устроившись гувернером сына богатого помещика Илатонцева.

По моим предположениям, Анюта была RF (ЭСИ) по соционическому типу, и у нее с Левицким были отношения конфликта при инверсии сверхценностей.

Из книги Е. Удаловой [7]:

«При инверсии сверхценностей партнер внушает нам «правильный образ мыслей», от которого трудно защититься, а наши попытки прикрыть болевую точку подвергаются постоянному разрушению. Это и вносит болезненную зацикленность и обвинительный уклон в отношения конфликта».

Левицкий был в восторге от понятливости Анюты, но он забыл, что в полиции ее били плетьми, и если бы она была способна понимать то, что он ей внушал, то не предлагала бы ему там работать. К сожалению, он это понял, когда они уже расстались.

Его отношения с Мери оказались гораздо сложнее, потому что она была по-настоящему незаурядной женщиной. Левицкий познакомился с ней в имении Илатонцевых. Она была горничной, но вовсе не собиралась довольствоваться своим положением. С детства она слышала, как хорошо живут любовницы богатых людей, какие у них наряды и драгоценности, и решила, что будет жить не хуже, чем они. Оставалось найти богатого любовника. Скоро она поняла, что удобнее всего соблазнить собственного барина. Илатонцев к тому времени уже овдовел. Правда, у него была любовница, но он с ней расстался, и вакансия освободилась. К своему удивлению, Мери убедилась, что кокетничать она не умеет, и долго откладывала объяснение в любви. Когда, наконец, она заставила себя сказать, что любит его, то он прочитал ей мораль, а она не знала, куда деваться от стыда.

Но она и не думала отступать. Оставив дом Илатонцевых под тем предлогом, что будет работать в Париже конторщицей, она года два жила там, как авантюристка, а потом вернулась обратно. Разумеется, ее не хотели принимать, но она сумела расположить к себе весь дом и даже Левицкого, который сначала отнесся к ней с сильным предубеждением. К тому времени она приохотилась к чтению и задавала ему много вопросов по поводу прочитанных книг. Они подружились, и Левицкому даже в голову не приходило, что она уже достигла цели, к которой стремилась много лет, — стала любовницей своего барина. Но теперь она хотела большего: стать его женой. Чернышевский не сумел завершить роман, но те, кому он читал его в ссылке, свидетельствуют, что Мэри действительно вышла замуж за Илатонцева и вошла в высший свет.

По моей версии, Мери — ET (ЭИЭ). Она великолепно умеет воздействовать своими эмоциями на людей:

«По словам Ивана Антоныча, обе горничные, захваченные из Петербурга Алиною Константиновной, в восторге от ласковости Мери; и у всей здешней прислуги взамен расположения завидовать и порицать, с которыми ждали Мери, распространяется восхищение ее простотою и добротою. А Юринька ворвался ко мне с уверением, что «сестрица очень хороша, а Мери еще лучше»».

Свойственная ей брезгливость указывает на болевую сенсорику ощущений (S). Юринька, сын Илатонцева, заметил, что его приятелям не понравилось, что она велит им утирать носы.

По отношению к Левицкому она подзаказный, поэтому ей очень важно его мнение. Когда он узнает правду об ее отношениях с Илатонцевым, она приходит в отчаяние:

«Чего же вы потребуете от меня? Я не знаю, на что я не соглашусь, кроме того, чтобы разорвать мои отношения к Виктору Львовичу, — это невозможно. Невозможно! Я столько работала над собою, подвергла себя стольким лишениям, перенесла столько неприятностей для осуществления этой мысли! По приезде сюда успех был быстр, — быстрее, нежели я сама того желала… Не требуйте от меня того, чего я не могу! На все другие уступки я готова».

Но при этом он понимал, что его передовые идеи не выдерживают ее страшного опыта:

«— Марья Дмитриевна, Марья Дмитриевна, мне жаль вас!.. — только и мог я говорить, а сам плакал.

— Вы опять плачете о том, зачем я не так хороша, как надобно, по-вашему? Юноша, это невозможно, так нельзя жить на свете, — сказала она с грустной шутливостью. — Но за то, что вы сам еще такой хороший юноша и такой добрый друг, поцелуйте меня.

— Не хочу, Марья Дмитриевна, я не люблю вас, — проговорил я, а сам плакал хуже прежнего. — Мое сердце ноет за вас, ноет, Марья Дмитриевна!..

— Я не так хороша, чтобы можно было поцеловать меня, правда, — сказала она, рассмеявшись. — Поцелуйте же, по крайней мере, мою руку, — она приложила руку к моим губам, поцеловала меня в лоб и ушла.

А я так и остался тут, на нашей любимой скамье, у ручья, плакать, — и сидел в слезах, пока совсем смерклось, с полчаса, я думаю, сидел я так… В самом деле я бываю иногда похож на ребенка».

Как все это не похоже на хрустальный дворец, где счастливые влюбленные пары то уединяются в отдельных комнатах, то снова объединяются за общим столом.

Так зачем же тогда Чернышевский сочинил эту утопию, которая сейчас вызывает столько насмешек? Об этом написал его сосед по Петропавловской крепости Писарев:

«Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать таким образом, — пишет критик, — если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и законченной красоте то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, — тогда я решительно не могу себе представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы, в области искусства, науки и практической жизни…»

Заключение

В статье С. В. Савченко [6] проводится параллель между квадрами и фазами пассионарного толчка Гумилева. Мне этот подход кажется очень интересным и перспективным, но при этом следует учитывать, чтó именно подразумевал под этими фазами сам Лев Гумилев. Чтобы разговор был предметным, я предлагаю рассмотреть, как он применял этот подход к истории России.

В книге Л. Гумилева «От Руси до России» [4] есть «Сравнительная диахроническая таблица по этнической истории Руси и России» (см. с. 288). Рассмотрим ту ее часть, которая относится к образованию Московской Руси. Получается следующая картина:

  1. Фазе пассионарного подъема (1200-1500 гг.), по мнению Гумилева, соответствует образование Московской Руси-России, а по мнению С. Савченко — α-квадра.
  2. Акматической фазе (1500 — 1800 гг.) соответствует образование Российской империи (согласно терминологии Гумилева, евразийского суперэтноса), или β-квадра.
  3. Фазе надлома (1800-2000 гг.) соответствует последнее столетие империи Романовых, образование и развал Советского Союза и 90-е годы, т. е. так называемая «Эпоха дикого капитализма», или γ-квадра.

По мнению С. В. Савченко, α-квадре соответствуют такие представления о структурах власти, как первобытнообщинный коммунизм, утопический социализм и военная демократия. Он утверждает, что α-квадра не создает стабильных государственных образований, а ее идеология может быть определена как «агрессия идеализма». Вряд ли все эти характеристики можно отнести к Московской Руси. Она оказалась более чем стабильным государственным образованием, а таких государственных деятелей 13–16 веков, как Иван Калита, Иван III, Дмитрий Донской, историки считают очень успешными и прагматичными политиками.

Описание β-квадры тоже мало похоже на Российскую империю. Я согласна, что церковь как организация вписывалась в общую схему управления социумом, а социум начинал отождествляться с государством, но среди российских императоров не было фанатиков. Даже такие жесткие правители, как Иван Грозный и Петр I, были скорее прагматиками.

Что касается 3‑й фазы, то здесь я не согласна и с Гумилевым тоже. 1800-2000 годы были не только эпохой внутренних конфликтов, атеизма и гражданских войн, но и эпохой создания советской цивилизации.

Есть другой подход к теории квадр, который изложен в книге Татьяны Якубовской «Соционика: как разобраться в себе и в других» [10]. Она высказывает предположение, что продолжительность каждой квадры равняется 72‑м годам. Почему так, она не объясняет, но я решила проверить эту цифру на практике.

Татьяна Якубовская считает, что вторая (β) квадра начитается с 1917‑го года, следовательно, первая (α) должна начинаться в 1845‑м году. В своей статье [3], посвященной роману Достоевского «Идиот», я высказала предположение, что именно в 1845‑м году Петрашевский организовал свои «пятницы», на которых он пропагандировал идеи Фурье. Это и было началом социализма в России.

Если продолжить расчеты, то лучше всего отнять сразу 288 лет, то есть 72х4, чтобы определить начало первой (α) квадры предыдущей смены четырех квадр. Получается 1557‑й год.

В этом году Казань вошла в состав России, то есть Московская Русь по факту стала империей.

Продолжим наши расчеты. Отнимаем от 1557 года еще 288 лет. Получается 1269 год.

В книге Николая Дорожкина «Загадки русской истории» [5] есть такое утверждение:

«Согласно Л. Н. Гумилеву, игом (с определенными оговорками) можно считать лишь то состояние, когда некоторые русские княжества должны были пополнять ордынские войска своими людьми. Но ордынские «военкоматы» столкнулись с упорным саботажем населения и «отмазками» князей, а в 1269 году вообще получили «отлуп», и больше по этому вопросу дискуссий не было».

Двумя годами раньше Менгу-Тимур первым из ханов дает ярлык русскому духовенству, урегулировавший взаимоотношения русской церкви с Ордой. Тремя годами позже юному Даниилу по жребию досталось в удел Московское княжество. Таким образом, началось возвышение Москвы.

Итак, согласно моей гипотезе, фаза пассионарного подъема (1200–1500 гг.) приблизительно соответствует смене четырех квадр 1269–1557 гг., акматическая фаза (1500–1800 гг.) — смене квадр 1557–1845 гг., а фаза надлома (1800–2000 гг.) и начало инерционной фазы соответствуют смене квадр 1845–2133 гг.[4] Чтобы рассмотреть эти смены квадр, которые можно также назвать «большими квадрами», более подробно, нужна не одна статья.

Автор — Инна Блашко

Литература:

  1. Библиотека русской художественной публицистики. Шестидесятники. — М.: Советская Россия, 1984.
  2. Блашко И. И. Соционические типы и интертипные отношения героев романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?» // Психология и соционика межличностных отношений. — 2008. — № 9. — С. 23‑31.
  3. Блашко И. И. Соционические типы и интертипные отношения героев романа Ф. М. Достоевского «Идиот» // Психология и соционика межличностных отношений. — 2008. — № 4. — С. 30‑38.
  4. Гумилев Л. От Руси до России. — М.: Айрис-пресс, 2007.
  5. Дорожкин Н. Я познаю мир. Загадки русской истории. — М.: Астрель, 2006.
  6. Савченко С. В. Идеология квадр // Психология и соционика межличностных отношений. — 2008. — № 4. — С. 5‑12.
  7. Удалова Е. А. Уроки соционики-2, или Секреты наших отношений. — М., 2007. — 266 с.
  8. Филатова Е. С. Личность в зеркале соционики: Разгадка тайн двойников. — СПб.: Б&К, 2001. — 286 с.
  9. Чернышевский Н. Пролог. — Издательство Художественная литература.

10. Якубовская Т. С. Соционика: как разобраться в себе и в других. От общения к пониманию. — М.: АСТ Астрель, 2003. — 288 с.


[1] IL (ИЛЭ).

[2] ES (ЭСЭ).

[3] FL (СЛЭ).

[4] Согласно закону фрактальности (А. В. Букалов), в каждой из 4-х фаз сменяемости квадр можно выделить по 4 подфазы, которые также будут соответствовать смене 4‑х квадр. — Прим. ред.

Соционические типы героев "Преступление и наказание"

Соционические типы героев романа Достоевского «Преступление и наказание»

Вступление

Герои романов Достоевского задают много загадок тем, кто хотел бы применить к ним законы соционики. Чего стоят, например, дуальные отношения между Смердяковым и стариком Карамазовым в романе «Братья Карамазовы» (соционический анализ романа изложен в [1]), или родственные отношения между Дмитрием и тем же стариком Карамазовым.

Еще сложнее обстоят дела с героями романа «Бесы» (соционический анализ представлен в [2]), которые ставят социальные эксперименты на себе и других. Так, например, Петр Верховенский рассчитывал сделать из своего дуала Ставрогина легенду, то есть до поры до времени скрывать его от народа, а потом предъявить как носителя новой правды. Ставрогин понял, что из него хотят сделать самозванца, вроде Гришки Отрепьева, и решил, что Петр помешался.

А другой герой, Кириллов, намеревался осчастливить человечество, поставив на место Иисуса Христа человека, перерожденного физически. По его мнению, стоило человеку преодолеть страх смерти, как он становился богом. Воодушевившись этой идеей, он решил покончить с собой, чтобы подать пример другим.

У Раскольникова тоже была теория, которая, как ему казалось, ставила его выше других людей:

«Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было? Не покоробился ли бы оттого, что это уж слишком не монументально и… и грешно? Ну, так я тебе говорю, что на этом «вопросе» я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я, наконец, догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!… Ну и я… вышел из задумчивости… задушил… по примеру авторитета…»

Чтобы оценить эту теорию с точки зрения соционики, на мой взгляд, следует воспользоваться такими понятиями, как сверхценность и инверсия ценностей.

В соционике существует понятие сверхценности. Сверхценность строится по аспектам сильных оценочных функций — базовой (1-й) и фоновой (8-й). Причем утверждается приоритет личностных оценок с базовой функции над социальными оценками с фоновой функции. Более того, информация по восьмой функции должна быть преобразована так, чтобы способствовать проявлениям по первой. Но иногда, наоборот, ценностные установки с фоновой функции превалируют над установками с базовой. Тогда у человека наблюдается инверсия ценностей. В этом случае стандартные программы выживания заменяют ему ответственный подход к жизни.

Я считаю, что соционический тип Раскольникова — ET (ЭИЭ), и попробую доказать, что именно инверсия ценностей наложила отпечаток на его преступление.

Но, несмотря на драматизм ситуации, Раскольникову во многом повезло. Его поддерживали мать и сестра, у него оказался замечательный друг и, наконец, его полюбила прекрасная женщина. Моя задача — разобраться в соционических типах и отношениях героев романа Достоевского.

Родион Раскольников (ET (ЭИЭ))

«Так всех нас в трусов превращает мысль,

И вянет, как цветок, решимость наша

В бесплодье умственного тупика».

В. Шекспир. «Гамлет».

«Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся… А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю».

Ф. Достоевский. «Преступление и наказание».

Его яркая эмоциональность бросается в глаза с первого же появления этого героя. Он презирает обыденную дребедень, в частности, замечания и жалобы своей хозяйки.

Болевая (4‑я) сенсорика ощущений (S) проявилась в тот момент, когда один прохожий обратил внимание на его шляпу:

««Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во все горло, указывая на него рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу. Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.

— Я так и знал! — бормотал он в смущении, — я так и думал! Это уж всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа…Смешная, потому и приметная… К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят… главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно быть как можно неприметнее… Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и губят всегда и все…».

А вот проявление фоновой (8‑й) интуиции возможностей (I):

««И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!..» — как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он все в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение».

Человек с инверсией ценностей чем-то напоминает своего квазитождика. Для ET (ЭИЭ) таковым является IR (ИЭЭ). По-видимому, к этому типу принадлежал тот студент, которого Раскольников встретил в трактире. Этот студент горячо доказывал какому-то военному, что если убить глупую и злую старушонку, которая сама не знает, зачем живет, то можно помочь тысячам семейств. На вопрос военного, сумеет ли он сам убить эту старуху, студент ответил:

«— Разумеется, нет! Я для справедливости… Не во мне тут и дело…

— А по-моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и справедливости! Пойдем еще партию!».

То, что для студента и его собеседника было трактирной болтовней, для Раскольникова стало программой выживания.

Порфирий Петрович (PS (ЛСЭ))

Порфирий Петрович обратил внимание на статью Раскольникова «О преступлении» за два месяца до того, как последний совершил убийство. Именно от него Раскольников и узнал, где именно напечатана его статья:

«— Моя статья? В «Периодической речи»? — с удивлением спросил Раскольников, — я действительно написал, полгода назад, когда из университета вышел, по поводу одной книги, одну статью, но я снес ее тогда в газету «Еженедельная речь», а не в «Периодическую».

— А попала в «Периодическую»».

Статья была подписана только одной буквой, но и это не смутило дотошного следователя. Он познакомился с редактором и узнал имя автора статьи. Можно, конечно, объяснить такой интерес тем, что он увидел в авторе статьи будущего клиента, но это было бы слишком просто, да и по сути неверно:

«Я вас, во всяком случае, за человека наиблагороднейшего почитаю-с, и даже с зачатками великодушия-с, хоть и не согласен с вами во всех убеждениях ваших, о чем долгом считаю заявить наперед, прямо и с совершенною искренностью, ибо прежде всего не желаю обманывать. Познав вас, почувствовал к вам привязанность. Вы, может быть, на такие мои слова рассмеетесь? Право имеете-с. Знаю, что вы меня и с первого взгляда не полюбили, потому, в сущности, и не за что полюбить-с. Но считайте, как хотите, а теперь желаю, с моей стороны, всеми средствами загладить произведенное впечатление и доказать, что и я человек с сердцем и совестью. Искренно говорю-с».

В книге Е. Удаловой [4] рассмотрен сюжет суперэго взаимодействия пары ET (ЭИЭ) — PS (ЛСЭ):

«Гамлет[1], способный тонко выразить любые эмоции, ориентирует Штирлица[2], легко теряющего целостное видение, на эмоциональное восприятие ситуации. А Штирлиц, не допускающий нецелесообразных действий, поддерживает Гамлета, часто уступающего волевому нажиму, в удержании цели деятельности».

Можно подумать, что это написано в качестве комментария к отношениям Раскольникова и Порфирия Петровича. Думаю, что немного найдется преступников, которым бы так повезло со следователями, как нашему герою.

«— Вы когда меня думаете арестовать?

— Да денька полтора али два могу еще дать вам погулять. Подумайте-ка, голубчик, помолитесь-ка богу. Да и выгоднее, ей-богу, выгоднее.

— А ну как я убегу? — как-то странно усмехаясь, спросил Раскольников.

— Нет, не убежите. Мужик убежит, модный сектант убежит — лакей чужой мысли, — потому ему только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь во что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не верите, — с чем же вы убежите? Да и чего вам в бегах? В бегах гадко и трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху соответственного; ну, а ваш ли там воздух? Убежите и сами воротитесь. Без нас вам нельзя обойтись. А засади я вас в тюремный-то замок — ну месяц, ну два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да еще как, пожалуй, себе самому неожиданно. Сами еще за час знать не будете, что придете с повинною. Я даже вот уверен, что вы не верите, а сами на том остановитесь. Потому страданье, Родион Романыч, великая вещь; вы не глядите на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; не смейтесь над этим, в страдании есть идея. Миколка-то прав. Нет, не убежите, Родион Романыч».

Дуня Раскольникова (LI (ЛИИ))

Накануне преступления Раскольников получил письмо от матери, которая признавалась, что его сестра Дуня ради него пошла на жертву, устроившись гувернанткой в дом помещика Свидригайлова. Со слов Пульхерии Александровны выходило, что хозяин был очень груб и приставал к Дуне. Однажды его супруга «подслушала своего мужа, умолявшего Дунечку в саду», и опозорила ее на весь уезд так, что от них отвернулись все знакомые, а какие-то приказчики уже хотели вымазать их ворота дегтем. Но господин Свидригайлов (по моим предположениям, FR (СЭЭ)) показал своей супруге письмо, в котором Дуня отклоняла притязания своего ухажера и «Марфа Петровна всем показывала и читала вслух собственноручное письмо Дунечкино к господину Свидригайлову и даже давала снимать с него копии». Более того, сердобольная дама позаботилась о Дуниной судьбе, найдя ей жениха, весьма почтенного господина по имени Петр Петрович Лужин (по моему мнению, LF (ЛСИ))

Пульхерия Александровна, будучи, по-моему, RF (ЭСИ) по соционическому типу, хорошо разбиралась в людях. Она предвидела, что когда ее сын увидит жениха, то может спустить его с лестницы. Поэтому она предупредила Родиона, чтобы он не судил сгоряча, так как, по мнению Дуни, Лужин «хотя и небольшого образования, но умный и, кажется, добрый».

Разумеется, это письмо произвело обратный эффект. Нельзя и представить большего унижения для молодого одаренного гордого человека, чем известие о том, что его любимая сестра сначала терпит из-за бедности страшные унижения, а потом соглашается на брак с каким-то пошляком, который «разделяет «убеждения новейших поколений наших» и враг всех предрассудков». Он уже не видел никакого выхода, как добыть денег любым путем и выбиться в люди.

В это время господин Свидригайлов был уже в городе. Впоследствии Раскольникову представился случай узнать, что там произошло на самом деле. Все оказалось не совсем так, а вернее, совсем не так.

Когда Дуня жила в доме Свидригайлова, к ней, судя по всему, прекрасно относились, но она сама все испортила. Ее подвела свойственная ее соционическому типу страсть к справедливости. Другими словами, она вздумала учить своего хозяина нравственности:

«Раз, после обеда, Авдотья Романовна нарочно отыскала меня одного в аллее в саду и с сверкающими глазами потребовала от меня, чтоб я оставил бедную Парашу в покое. Это был чуть ли не первый разговор наш вдвоем. Я, разумеется, почел за честь удовлетворить ее желанию, постарался прикинуться пораженным, смущенным, ну, одним словом, сыграл роль недурно».

Супруга Свидригайлова, которая смотрела сквозь пальцы на все романы своего благоверного, на этот раз почувствовала опасность и стала действовать решительно.

«Верите ли, я до того тогда врезался, что скажи она мне: зарежь или отрави Марфу Петровну и женись на мне, — это тотчас же было бы сделано! Но кончилось все катастрофой, вам уже известною, и сами можете судить, до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не смастерила свадьбу, — что, в сущности, было б то же самое, что и я предлагал».

Дуня понимала, что Лужин ей не пара, но продолжала надеяться на свои воспитательные таланты. Но тут в дело вмешался Раскольников, который, будучи дуалом Лужина, дал ему экспертную оценку:

«— И тебе не стыдно теперь, сестра? — спросил Раскольников.

— Стыдно, Родя, — сказала Дуня. — Петр Петрович, подите вон! — обратилась она к нему, побледнев от гнева».

Интересно, а на что рассчитывал этот прогрессивный деятель, когда требовал, чтобы его сестра бросила Лужина? Может быть, у него было на примете какое-нибудь жилье взамен того грязного номера, в который господин Лужин поселил его мать и сестру? Или он нашел ей нового жениха? В том-то и дело, что это все риторические вопросы. Прогрессивные деятели устроены так, что их интересует только прогресс, а людей они считают приложением к нему.

Но Дуне опять повезло. Она встретила настоящего богатыря, который сразу же влюбился в нее без памяти. Думаю, что соционический тип Разумихина — ES (ЭСЭ).

«Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за руки, уговаривая их и представляя им резоны с изумительною откровенностью, и, вероятно для большего убеждения, почти при каждом слове своем, крепко-накрепко, как в тисках, сжимал им обеим руки до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью Романовну, нисколько этим не стесняясь. От боли они иногда вырывали свои руки из его огромной и костлявой ручищи, но он не только не замечал, в чем дело, но еще крепче притягивал их к себе. Если б они велели ему сейчас, для своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас же бы это исполнил, не рассуждая и не сомневаясь».

В книге Е. Удаловой [4] есть место, которое, на мой взгляд, имеет прямое отношение к отношениям Дуни с Разумихиным и Свидригайловым:

«Если конфликтеры в силу обстоятельств объединены общей задачей, они должны действовать не вместе, а пропуская друг друга по очереди, по мере возникновения соответствующих сюжетов.

С дуалом наоборот — у него обратный принцип действия, и он бессознательно поддерживает ролевую функцию своего партнера. Если же приходится сознательно разрешать ситуацию, заходя с ментального кольца, то тут требуется творческая функция конфликтера».

Разумихин встретил Дуню как раз в тот момент, когда ей и ее матери нужен был защитник и покровитель. Женщины впервые попали в Петербург, они жили в грязном номере с подозрительными соседями, им было неуютно и одиноко. Жених Дуни думал больше о себе, чем о своей невесте. Сам Родион вел себя так, что его маменька крестилась от страха, когда шла в гости к обожаемому сыну.

Разумихин пожалел бедную девушку:

«Он видел потом, как дрогнула у ней в негодовании нижняя губка в ответ на дерзкие и неблагодарно-жестокие приказания брата, — и не мог устоять».

Свидригайлов действовал совсем иначе. Он узнал тайну Раскольникова, подслушав его разговор с Соней, и заманил Дуню к себе. Разговаривал с ней корректно, но жестко:

«Вы сказали сейчас «насилие», Авдотья Романовна. Если насилие, то сами можете рассудить, что я принял меры. Софьи Семеновны дома нет; до Капернаумовых очень далеко, пять запертых комнат. Наконец, я по крайней мере вдвое сильнее вас, и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы предать, в самом деле, вашего брата?

Да и не поверит вам никто: ну с какой стати девушка пошла одна к одинокому человеку на квартиру? Так что, если даже и братом пожертвуете, то и тут ничего не докажете: насилие очень трудно доказать, Авдотья Романовна».

Но вдруг он увидел в руках у Дуни револьвер, притом свой собственный. Оказывается, он в своем имении учил ее стрельбе. (Бедная, беззащитная Дунечка!) Заставив ее дважды выстрелить в себя, он окончательно убедился, что она его не любит. В данной ситуации он действовал, как положено конфликтеру, т. е. просто отошел в сторону.

Когда Раскольников окончательно принял решение явиться с повинной, между ним и Дуней состоялся разговор полудуалов:

«— Разве ты, идучи на страдание, не смываешь уже вполовину свое преступление? — вскричала она, сжимая его в объятиях и целуя его.

— Преступление? Какое преступление? — вскричал он вдруг, в каком-то внезапном бешенстве, — то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон: «преступление, преступление!» Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия, теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд! Просто от низости и бездарности моей решаюсь, да разве еще из выгоды, как предлагал этот… Порфирий!..

— Брат, брат, что ты это говоришь! Но ведь ты кровь пролил! — в отчаянии вскричала Дуня».

Но в тот момент им было не до теоретических споров.

«Оба наконец вышли. Трудно было Дуне, но она любила его! Она пошла, но, отойдя шагов пятьдесят, обернулась еще раз взглянуть на него. Его еще было видно. Но, дойдя до угла, обернулся и он; в последний раз они встретились взглядами; но, заметив, что она на него смотрит, он нетерпеливо и даже с досадой махнул рукой, чтоб она шла, а сам круто повернул за угол».

Соня Мармеладова (RI (ЭИИ))

«Соня была малого роста, лет восемнадцати, худенькая, но довольно хорошенькая блондинка, с замечательными голубыми глазами. Она пристально смотрела на постель, на священника; она тоже задыхалась от скорой ходьбы. Наконец шушуканье, некоторые слова в толпе, вероятно, до нее долетели. Она потупилась, переступила шаг через порог и стала в комнате, но опять-таки в самых дверях».

У нее была своя инверсия ценностей, которая проявлялась в страхе перед будущим. Ради семьи она решилась на крайность, то есть пошла на панель. Казалось бы, занимаясь таким ремеслом, ей надо было приобрести хоть какую-то развязность или, как теперь говорят, сексуальность, хотя бы для того, чтобы привлекать клиентов. Но она так ни в чем и не изменила своей натуре и оставалась скромной, робкой, покорной, словно надеялась, что таким способом можно избежать беды. И ей это удавалось до тех пор, пока на ее пути не появился Лужин.

По отношению к ней у него не было «ничего личного». Находясь с ней в отношениях суперэго, он видел только то, что она стоит в самом низу социальной лестницы и ее можно совершенно безнаказанно обвинить в воровстве. Он вовсе не собирался сажать ее в тюрьму, думал, что прочитает ей мораль и на этом все кончится.

Но неожиданно у нее оказались два энергичных защитника: Лебезятников и Раскольников. По-моему, соционический тип Лебезятникова — ES (ЭСЭ). Достоевский характеризует его так: «Это был один из того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, чтобы тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они же иногда самым искренним образом служат».

Что и говорить, умом этот персонаж явно не блещет. Но служение социалистической идее его явно облагородило. Разумеется, он несет всякую ахинею, что таким, как Соня, самое место в коммуне. Но будь он простым чиновником или купцом, ему бы и голову не пришло вступиться за проститутку. Именно то, что он искренне служит идее, и подсказало ему правильную линию поведения.

Сначала он по своей глупости решил, что Лужин проявляет деликатность, тайком подсовывая Соне денежную купюру. Но когда он понял свою ошибку, его негодованию не было границ:

«Я видел, видел! — кричал и подтверждал Лебезятников, — и хоть это против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно присягу, потому что я видел, как вы ей тихонько подсунули! Только я-то, дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули! В дверях, прощаясь с нею, когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другою, левой, вы и положили ей тихонько в карман бумажку. Я видел! Видел!».

Лужин пригрозил, что позовет полицию, но только подлил масла в огонь:

«А, ты вот куда заехал! — крикнул Лебезятников. — Врешь! Зови полицию, а я присягу приму! Одного только понять не могу: для чего он рискнул на такой низкий поступок! О жалкий, подлый человек!».

Тут наступила очередь Раскольникова. Дуал, как известно, хорошо понимает своего дуала, правда, это не всегда ведет к хорошим отношениям. Иногда дуалы становятся самыми лютыми врагами, чему есть примеры и в других произведениях Достоевского, (например, Ставрогин и Верховенский в «Бесах», Смердяков и старик Карамазов в «Братьях Карамазовых»).

Раскольников со знанием дела объяснил, зачем Лужину понадобилась эта провокация. Он рассказал, как Лужин поссорился с его сестрой, своей невестой, и она указала ему на дверь, а также о том, как Соня приходила к ним домой, он, Раскольников, усадил ее рядом с матерью и сестрой. Заключил он так:

«Теперь прошу особенного внимания: представьте себе, что если б ему удалось теперь доказать, что Софья Семеновна — воровка, то, во-первых, он доказал бы моей сестре и матери, что был почти прав в своих подозрениях; что он справедливо рассердился за то, что я поставил на одну доску мою сестру и Софью Семеновну; что, нападая на меня, он защищал, стало быть, и предохранял честь моей сестры, а своей невесты. Одним словом, через все это он даже мог вновь поссорить меня с родными и, уж конечно, надеялся опять войти у них в милость».

Лужин бежал с поля боя, прикрываясь угрозами возбудить уголовное дело, чтобы не поздоровилось «этим безбожникам и вольнодумцам, обвиняющим его из личной мести».

Соня и Раскольников нашли друг друга. В книге Е. Удаловой [4] рассмотрен именно этот сюжет взаимодействия пары ET (ЭИЭ) — RI (ЭИИ):

«Гамлет, знающий, что страсть найдет возможность реализации, помогает Достоевскому[3], склонному замыкаться на своих обидах, раскрепостить эмоции. А Достоевский, чувствующий незыблемость нравственной опоры, показывает Гамлету, сосредоточенному на жестокости мира, пути к сердцу окружающих».

Неожиданно для Раскольникова суд оказался гораздо милостивее к нему, чем можно было ожидать. Сказались многие обстоятельства, в том числе и неожиданные:

«Бывший студент Разумихин откопал откуда-то сведения и представил доказательства, что преступник Раскольников, в бытность свою в университете, из последних средств помогал одному своему бедному и чахоточному университетскому товарищу и почти содержал его в продолжение полугода. Когда же тот умер, ходил за оставшимся в живых старым и расслабленным отцом умершего товарища (который содержал и кормил своего отца своими трудами чуть не с тринадцатилетнего возраста), поместил наконец этого старика в больницу и, когда тот тоже умер, похоронил его. Все эти сведения имели некоторое благоприятное влияние на решение судьбы Раскольникова. Сама бывшая хозяйка его, мать умершей невесты Раскольникова, вдова Зарницына, засвидетельствовала тоже, что, когда они еще жили в другом доме, у Пяти углов, Раскольников во время пожара, ночью, вытащил из одной квартиры, уже загоревшейся, двух маленьких детей, и был при этом обожжен. Этот факт был тщательно расследован и довольно хорошо засвидетельствован многими свидетелями. Одним словом, кончилось тем, что преступник присужден был к каторжной работе второго разряда, на срок всего только восьми лет, во уважение явки с повинною и некоторых облегчающих вину обстоятельств».

Заключение

Теперь можно подвести итог. Благодаря Порфирию Петровичу, Раскольников понял, что никакого пути, кроме раскаяния, у него нет. История Дуни показала ему, что среди людей, которых он квалифицировал как «тварей дрожащих», есть и такие, которые умеют за себя постоять, благодаря силе духа, безо всякого насилия. Соня смогла его убедить, что публичное раскаяние не только не унизит его, а наоборот, вызовет общее сочувствие.

Закончу свою статью цитатой из романа Достоевского:

«Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его удивлению, она ни разу не заговаривала об этом, ни разу даже не предложила ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал.

Он не раскрыл ее и теперь, но одна мысль промелькнула в нем: «Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере…»

Она тоже весь этот день была в волнении, а в ночь даже опять захворала. Но она была до того счастлива, что почти испугалась своего счастия. Семь лет, только семь лет! В начале своего счастия, в иные мгновения, они оба готовы были смотреть на эти семь лет, как на семь дней. Он даже и не знал того, что новая жизнь не даром же ему достается, что ее надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом…

Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен».

Автор — Инна Блашко

Литература:

  1. Блашко И. И. «Братья Карамазовы»: соционические типы героев // Психология и соционика межличностных отношений. — 2004. — № 9. — С. 49‑52.
  2. Блашко И. И. Роман Ф. М. Достоевского «Бесы»: соционические типы героев // Психология и соционика межличностных отношений. — 2007. — № 10. — С. 10‑19.
  3. Стратиевская В. И. Как сделать, чтобы мы не расставались. Руководство по поиску спутника жизни (соционика) — М.: Издательский дом МСП, 1997. — 146 с.
  4. Удалова Е. А. Уроки соционики-2, или Секреты наших отношений. — М., 2007. — 266 с.
  5. Филатова Е. С. Личность в зеркале соционике: Разгадка тайн двойников. — СПб.: Б&К, 2001. — 286 с.

[1] ET (ЭИЭ).

[2] PS (ЛСЭ).

[3] RI (ЭИИ).

Соционические типы героев романа "Идиот"

Соционические типы и интертипные отношения героев романа Достоевского «Идиот»

Классические произведения позволяют нам лучше понять самих себя и мир, в котором мы живем. С этим утверждением никто не спорит, но каждый понимает его по-своему. Я принадлежу к тем людям, которые пытаются понять мир и людей с помощью соционики.

Я разделила статью на три части: в первой я высказываю гипотезы о том, к какому соционическому типу принадлежит тот или иной персонаж, во второй анализирую взаимодействие этих типов на уровне моделей А на примере трех эпизодов романа, чтобы проверить, верны ли мои гипотезы, а в заключительной части высказываю свои мысли о том, как можно применить теорию квадр к истории России и ко времени Достоевского.

Князь Мышкин (предположительно RI (ЭИИ))

«Обладатель плаща с капюшоном был молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, все его дорожное достояние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, — все не по-русски».

Программная функция — этика отношений (R), это видно по тому, как он легко вступил в разговор с незнакомым ему Рогожиным, несмотря на иронию последнего. ET (ЭИЭ) стал бы язвить в ответ, а RF (ЭСИ) не стал бы откровенничать с первым встречным и оделся бы потеплее.

В разговоре с дочерьми Епанчина увлеченно рассуждал о смертной казни, позабыв обо всем, — это говорит об интуиции. Легко представляет себе состояние человека, которого везут на казнь (вот еще булочник налево и т. д.). Взглянув на портрет, он сразу разгадал характер Настасьи Филипповны, — это говорит об интуиции возможностей (I). Быстро разобрался в сестрах («я их лица знаю»).

История с Мари говорит о том, что болевая функция волевая сенсорика (F) у типа RI (ЭИИ), так же как и у LI (ЛИИ), может быть очень сильной, если по программной функции он уверен, что прав.

Генерал Епанчин (предположительно SE (СЭИ))

«Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный был человек, был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков. Но умный и ловкий человек он был бесспорно. Он, например, имел систему не выставляться, где надо стушевываться, и его многие ценили именно за его простоту, именно за то, что он знал всегда свое место. А между тем, если бы только ведали эти судьи, что происходило иногда на душе у Ивана Федоровича, так хорошо знавшего свое место! Хоть и действительно он имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые, очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем в голове, человеком «без лести преданным» и — куда не идет век? — даже русским и сердечным».

Судя по этому описанию, он сенсорик и интроверт (когда надо, умел стушеваться).

Жену до того боялся, что даже любил (это отношения подревизного с ревизором).

Генеральша Епанчина (предположительно PS (ЛСЭ))

«Это была рослая женщина, одних лет с своим мужем, с темными, с большою проседью, но еще густыми волосами, с несколько горбатым носом, сухощавая, с желтыми, ввалившимися щеками и тонкими впалыми губами. Лоб ее был высок, но узок; серые, довольно большие глаза имели самое неожиданное иногда выражение. Когда-то у ней была слабость поверить, что взгляд ее необыкновенно эффектен; это убеждение осталось в ней неизгладимо».

В пользу ее программной деловой логики (P) говорит то, что она была полновластной хозяйкой дома, а муж во всем ее слушался. Кроме того, она умела найти высоких покровителей и освоиться в высшем свете.

В пользу белой сенсорики (S) говорит ее отменный аппетит.

«Генеральша, впрочем, и сама не теряла аппетита, и обыкновенно, в половине первого, принимала участие в обильном завтраке, похожем почти на обед, вместе с дочерьми. По чашке кофею выпивалось барышнями еще раньше, ровно в десять часов, в постелях, в минуту пробуждения. Так им полюбилось и установилось раз и навсегда. В половине же первого накрывался стол в маленькой столовой, близ мамашиных комнат, и к этому семейному и интимному завтраку являлся иногда и сам генерал, если позволяло время. Кроме чаю, кофею, сыру, меду, масла, особых аладий, излюбленных самою генеральшей, котлет и пр., подавался даже крепкий, горячий бульон».

Ее болевой функцией была интуиция времени (T).

«В последнее время Лизавета Прокофьевна стала находить виноватою во всем одну себя и свой «несчастный» характер, — отчего и увеличились ее страдания. Она сама поминутно честила себя «глупою, неприличною чудачкой» и мучилась от мнительности, терялась беспрерывно, не находила выхода в каком-нибудь самом обыкновенном столкновении вещей и поминутно преувеличивала беду».

С первого знакомства она решила, что характеры ее и князя похожи как две капли воды — это указывает на дуальность их отношений.

Евгений Павлович Радомский (предположительно TP (ИЛИ))

Аргументом в пользу программной интуиции времени (T) говорит его критический взгляд на тогдашнюю Россию и особенно на модный в то время либерализм:

«Я утверждал сейчас, только что пред вашим приходом, князь, — продолжал Евгений Павлович, — что у нас до сих пор либералы были только из двух слоев, прежнего помещичьего (упраздненного) и семинарского. А так как оба сословия обратились наконец в совершенные касты, в нечто совершенно от нации особливое, и чем дальше, тем больше, от поколения к поколению, то, стало быть, и всё то, что они делали и делают, было совершенно не национальное…»

Деловая логика (P) Радомского проявляется в том, что он способен подкрепить свои взгляды самыми убедительными аргументами:

«Дайте мне их книги, дайте мне их учения, их мемуары, и я, не будучи литературным критиком, берусь написать вам убедительнейшую литературную критику, в которой докажу ясно как день, что каждая страница их книг, брошюр, мемуаров написана прежде всего прежним русским помещиком. Их злоба, негодование, остроумие — помещичьи (даже до-Фамусовские!); их восторг, их слезы, настоящие, может быть, искренние слезы, но — помещичьи! Помещичьи или семинарские…».

Экстравертная этика (E) является его болевой функцией, это видно по тому раздражению, которое вызывает у него красноречие умирающего Ипполита:

«А мне кажется, Николай Ардалионович, что вы его напрасно сюда перевезли, если это тот самый чахоточный мальчик, который тогда заплакал и к себе звал на похороны, — заметил Евгений Павлович; — он так красноречиво тогда говорил про стену соседнего дома, что ему непременно взгрустнется по этой стене, будьте уверены».

Лебедев (предположительно SE (СЭИ))

Я предполагаю, что Лебедев — SE (СЭИ). Доказательством его интровертной сенсорики (S) может служить обстановка в его доме.

«Князь взял извозчика и отправился на Пески. В одной из Рождественских улиц он скоро отыскал один небольшой деревянный домик. К удивлению его, этот домик оказался красивым на вид, чистеньким, содержащимся в большом порядке, с палисадником, в котором росли цветы. Окна на улицу были отворены, и из них слышался резкий, непрерывный говор, почти крик, точно кто-нибудь читал вслух или даже говорил речь; голос прерывался изредка смехом нескольких звонких голосов. Князь вошел во двор, поднялся на крылечко и спросил господина Лебедева».

Аргументом в пользу его творческой экстравертной этики (E) говорит умение, если нужно, сходиться с незнакомыми людьми.

«— А теперь миллиончик с лишком разом получить приходится, и это, по крайней мере, о, господи! — всплеснул руками чиновник.

— Ну чего ему, скажите пожалуста! — раздражительно и злобно кивнул на него опять Рогожин: — ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут вверх ногами предо мной ходи.

— И буду, и буду ходить.

— Вишь! Да ведь не дам, не дам, хошь целую неделю пляши!

— И не давай! Так мне и надо; не давай! А я буду плясать. Жену, детей малых брошу, а пред тобой буду плясать. Польсти, польсти!

— А ты ступай за мной, строка, — сказал Рогожин Лебедеву, и все вышли за вагона.

Лебедев кончил тем, что достиг своего. Скоро шумная ватага удалилась по направлению к Вознесенскому проспекту».

Его ролевая функция — интуиция времени (T) — иногда принимала самые причудливые формы. Например, он стал толковать Апокалипсис и прослыл профессором Антихриста.

SE (СЭИ) — это подзаказный по отношению к RI (ЭИИ), поэтому князь, при всей своей вежливости, держал себя с ним довольно сухо.

Настасья Филипповна (предположительно FR (СЭЭ))

«На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, повидимому, темнорусые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна…»

«Ему как бы хотелось разгадать что-то, скрывавшееся в этом лице и поразившее его давеча <…> Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое <…> странная красота!»

Ее обращение с Тоцким говорит о творческой этике отношений (R). Сумев расстроить его первый брак, она с показным смирением отнеслась к известию о втором:

«Она призналась, что сама давно желала спросить дружеского совета, что мешала только гордость, но что теперь, когда лед разбит, ничего и не могло быть лучше. Сначала с грустною улыбкой, а потом весело и резво рассмеявшись, она призналась, что прежней бури во всяком случае и быть не могло; что она давно уже изменила отчасти свой взгляд на вещи, и что хотя и не изменилась в сердце, но все-таки принуждена была очень многое допустить в виду совершившихся фактов; что сделано, то сделано, что прошло, то прошло, так что ей даже странно, что Афанасий Иванович все еще продолжает быть так напуганным».

Ее ограничительная функция — сенсорика ощущений (S) — проявляется, когда князь Мышкин делает ей предложение. Она отказывается от громадного состояния, потому что не может относиться к князю как к взрослому человеку.

Тоцкий (предположительно LF (ЛСИ))

«Человек он был собою видный, осанистый, росту высокого, немного лыс, немного с проседью, и довольно тучный, с мягкими, румяными и несколько отвислыми щеками, со вставными зубами. Одевался широко и изящно и носил удивительное белье. На его пухлые, белые руки хотелось заглядеться. На указательном пальце правой руки был дорогой бриллиантовый перстень».

Сенсорик, интроверт, логик. Трезво оценивает свои шансы. На выходку Настасьи Филипповны отреагировал: «Зато колоритно, зато оригинально», в чем проявилась суггестивная этика эмоций (E).

По отношению к Настасье Филипповне он ревизор, поэтому сравнивает ее с алмазом, который надо отшлифовать, то есть сделать более удобным для использования.

Ганя (предположительно LF (ЛСИ))

«Это был очень красивый молодой человек, тоже лет двадцати восьми, стройный блондин, средневысокого роста, с маленькою наполеоновскою бородкой, с умным и очень красивым лицом. Только улыбка его, при всей ее любезности, была что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно; взгляд, несмотря на всю веселость и видимое простодушие его, был что-то уж слишком пристален и испытующ.

«Он, должно быть, когда один, совсем не так смотрит и, может быть, никогда не смеется», — почувствовалось как-то князю».

По этому описанию можно предположить, что он структурный логик и сенсорик.

Его болевая функция — интуиция возможностей (I) — проявляется в тот момент, когда он пытается узнать, чем это князь так понравился Аглае:

«— Да за что же, чорт возьми! Что вы там такое сделали? Чем понравились? Послушайте, — суетился он изо всех сил (все в нем в эту минуту было как-то разбросано и кипело в беспорядке, так что он и с мыслями собраться не мог), — послушайте, не можете ли вы хоть как-нибудь припомнить и сообразить в порядке, о чем вы именно там говорили, все слова, с самого начала? Не заметили ли вы чего, не упомните ли?».

Ролевая этика отношений (R) проявляется в том, что он охотно помог князю разобраться в деле с Бурдовским, когда понял, что ему выгоднее с ним вести дружбу, чем ссориться.

Ипполит Терентьев (предположительно ET (ЭИЭ))

«Ипполит был очень молодой человек, лет семнадцати, может быть и восемнадцати, с умным, но постоянно раздраженным выражением лица, на котором болезнь положила ужасные следы. Он был худ как скелет, бледно-желт, глаза его сверкали, и два красные пятна горели на щеках. Он беспрерывно кашлял; каждое слово его, почти каждое дыхание сопровождалось хрипом. Видна была чахотка в весьма сильной степени. Казалось, что ему оставалось жить не более двух, трех недель. Он очень устал и прежде всех опустился на стул».

Его экстравертная этика (E) проявляется при первом же появлении на даче Лебедева.

«Какое, однако ж, позвольте вас спросить, имели вы право, — провизжал опять Ипполит, но уже чрезвычайно разгорячаясь, — выставлять дело Бурдовского на суд ваших друзей? Да мы, может, и не желаем суда ваших друзей; слишком понятно, что может значить суд ваших друзей!..».

Когда Ипполит понял, что дело оборачивается не в его пользу, тогда заработала его творческая интуиция времени (T).

Сначала он заявил, что не знал про эту статью, а потом заявил, что ее написал Келлер, а он, Ипполит, ее не одобряет. Он протестовал только для того, чтобы заявить свое право.

Позднее он добавил, что эту статью правил Лебедев.

У этого молодого человека были амбиции видного общественного деятеля, но жить ему оставалось недолго. Когда генеральша это поняла, она забыла про свой гнев и стала за ним ухаживать. В этот момент снова заработала экстравертная этика (E) Ипполита.

«Я… вас…, — заговорил он радостно, — вы не знаете, как я вас… мне он в таком восторге всегда о вас говорил, вот он, Коля… я восторг его люблю. Я его не развращал! Я только его и оставляю… я всех хотел оставить, всех, — но их не было никого, никого не было… Я хотел быть деятелем, я имел право… О, как я много хотел! Я ничего теперь не хочу, ничего не хочу хотеть, я дал себе такое слово, чтоб уже ничего не хотеть; пусть, пусть без меня ищут истины! Да, природа насмешлива! Зачем она, — подхватил он вдруг с жаром, — зачем она создает самые лучшие существа с тем, чтобы потом насмеяться над ними? Сделала же она так, что единственное существо, которое признали на земле совершенством… сделала же она так, что, показав его людям, ему же и предназначила сказать то, из-за чего пролилось столько крови, что если б пролилась она вся разом, то люди бы захлебнулись, наверно! О, хорошо, что я умираю! Я бы тоже, пожалуй, сказал какую-нибудь ужасную ложь, природа бы так подвела!.. Я не развращал никого… Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и для возвещения истины… Я смотрел в окно на Мейерову стену и думал только четверть часа говорить и всех, всех убедить, а раз-то в жизни сошелся… с вами, если не с людьми! и что же вот вышло? Ничего! Вышло, что вы меня презираете! Стало быть, дурак, стало быть, не нужен, стало быть, пора!».

Рогожин (предположительно FL (СЛЭ))

«Один из них был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми, маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом».

Сенсорик. Взглянув на князя, сразу понял, что тому зябко. То, что он его разглядывал от нечего делать, тоже говорит о сенсорике. Интуит в таких случаях витает в облаках или уходит в себя. Описание наводит на мысль, что это практик (управленец), а не социал: грубоватое лицо, злая улыбка, хорошо сформированный лоб.

Говорит Лебедеву: «Ни копейки не дам, хоть пляши передо мной». Обещание князю одеть его в кунью шубу тоже говорит об экстравертной сенсорике (F).

В отношениях с Настасьей Филипповной сказывается волевая сенсорика (F): упертый, упрямый. Более всего чувствуется болевая этика отношений (R). Рогожин не понимает отношения к нему Настасьи Филипповны и толкует его в худшую сторону. Ее творческая функция задевает его болевую.

Его шестая (референтная) функция проявилось после того, как Настасья Филипповна положила его деньги в камин, чтобы устроить испытание для Гани.

«Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Настасьи Филипповны, он упивался, он был на седьмом небе.

— Вот это так королева! — повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало: — вот это так по-нашему! — вскрикивал он, не помня себя. — Ну кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, — а?»

Примеры анализа интертипных отношений между персонажами

Пример 1. Вечер у Настасьи Филипповны

Тоцкий собирается выдать Настасью Филипповну за Ганю и дает ей в приданное 75 тысяч рублей. Ганя остро чувствует унизительность своего положения, но утешает себя тем, что деньги сделают его великим человеком. Генерал Епанчин уже заранее обдумывает, что он подарит Настасье Филипповне, когда сделает ее своей любовницей.

Настасья Филипповна собирает у себя гостей и затевает игру, в которой каждый участник должен рассказать о самом дурном поступке своей жизни. Втайне она надеется, что участники сделки пожалеют о своих намерениях. Информация идет со второй (творческой) функции — этики отношений (R).

Информация попадает Тоцкому на третью (ролевую) функцию, которая рассчитана на социальные сюжеты. Он рассказывает историю о том, как он сумел достать камелии для одной дамы, опередив своего соперника. Тем самым он завоевал сердце этой дамы, а соперник с горя отправился на Кавказ и там погиб. Словом, у него получился рассказ в духе модного тогда романа «Дама с камелиями».

Генералу Епанчину информация попадает на восьмую (фоновую) функцию. Его рассказ прост и бесхитростен. Он вспоминает, как поссорился с хозяйкой, у которой в молодости снимал комнату. Она не хотела возвращать ему миску, утверждая, что он разбил ее горшок. И вдруг он узнал, что она умерла.

«— Когда-то имела детей, мужа, семейство, родных, все это кругом нее, так сказать, кипело, все эти, так сказать, улыбки, и вдруг — полный пас, все в трубу вылетело, осталась одна как… муха какая-нибудь, носящая на себе от века проклятие. И вот, наконец, привел бог к концу. С закатом солнца, в тихий летний вечер улетает и моя старуха, — конечно, тут не без нравоучительной мысли; и вот в это-то самое мгновение, вместо напутственной, так сказать, слезы, молодой, отчаянный прапорщик, избоченясь и фертом, провожает ее с поверхности земли русским элементом забубенных ругательств за погибшую миску! Без сомнения, я виноват, и хоть и смотрю уже давным-давно на свой поступок, по отдаленности лет и по изменению в натуре, как на чужой, но тем не менее продолжаю жалеть.

— В самом деле, генерал, я и не воображала, чтоб у вас было все-таки доброе сердце; даже жаль, — небрежно проговорила Настасья Филипповна.

— Жаль? Почему же? — спросил генерал с любезным смехом и не без самодовольствия отпил шампанского».

Для этого добродушного человека было вполне естественно и пожалеть жадную бабу, с которой он только что ругался из-за разбитого горшка, и заранее присмотреть дорогой подарок для Настасьи Филипповны, чтобы купить ее, как только она выйдет замуж за Ганю.

Фердыщенко (по моей версии, соционический тип ET (ЭИЭ)) повезло меньше всех. Информация попала на седьмую (ограничительную) функцию, которая является инертной и ориентированной на традиции. Он честно рассказал о самом скверном поступке своей жизни, когда он совершил кражу и свалил вину на горничную, которая по его вине потеряла место.

Каково же было ему слушать, как другие восхваляли себя под видом самокритики.

«— Надули Фердыщенка! Вот так надули! Нет, вот это уж так надули! — вскричал плачевным голосом Фердыщенко, понимая, что можно и должно вставить словцо.

— А вам кто велел дела не понимать? Вот и учитесь у умных людей! — отрезала ему чуть не торжествующая Дарья Алексеевна (старинная и верная приятельница и сообщница Тоцкого)».

Настасья Филипповна поняла, что до совести этих людей ей не достучаться и прекратила игру.

Пример 2: Явление нигилистов на дачу Лебедева

«— Ипполит Терентьев, — неожиданно, визгливым голосом провизжал последний. Все наконец расселись в ряд на стульях напротив князя, все, отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и для бодрости переложили из одной руки в другую свои фуражки, все приготовились говорить, и все однако ж молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: «Нет, брат, врешь, не надуешь!». Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь для началу произнести одно только первое слово, и тотчас же все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая друг друга».

Молодые нигилисты являются на дачу Лебедева, чтобы обвинить князя Мышкина в том, что он, имея миллионы, не хочет поделиться с бедным молодым человеком по имени Антип Бурдовский, который приходится законным сыном его опекуну.

Они пускают в ход такое сильное оружие как пресса, напечатав пасквиль о князе в одной газетке, и уверены, что легко одурачат такого доверчивого человека.

Молодые люди сильно просчитались. Они не учли, что у князя самая сильная функция — этика отношений (R). Он заранее поручил Гане разобраться с этим делом, и Ганя добросовестно исполнил поручение и сумел доказать, что Антип Бурдовский вовсе не сын опекуна.

Генеральша Епанчина, PS (ЛСЭ) по соционическому типу, тоже оказывает князю самую действенную помощь. Она достает газету с фельетоном и настаивает, чтобы Коля прочитал его вслух, несмотря на протесты князя. Все убедились, что статья была написана так, «точно пятьдесят лакеев вместе собирались сочинять и сочинили» по словам генерала. Психическая атака сорвалась.

В данном случае успех был обусловлен тем, что дуалы выступили единым фронтом, к тому же князь получил поддержку со стороны суперэго — Гани.

Пример 3. Ипполит пытается застрелиться, но в пистолете не оказывается капсюля

По этому поводу состоялся разговор князя Мышкина с Евгением Павловичем Радомским.

«— Вы думаете, он застрелится еще раз?

— Нет, уж теперь не застрелится. Но берегитесь вы этих доморощенных Ласенеров наших! Повторяю вам, преступление — слишком обыкновенное прибежище этой бездарной, нетерпеливой и жадной ничтожности.

— Разве это Ласенер?

— Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа. Увидите, если этот господин не способен укокошить десять душ, собственно для одной «штуки», точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в объяснении. Теперь мне эти слова его спать не дадут.

— Вы, может быть, слишком уж беспокоитесь.

— Вы удивительны, князь; вы не верите, что он способен убить теперь десять душ.

— Я боюсь вам ответить; это все очень странно, но…

— Ну, как хотите, как хотите! — раздражительно закончил Евгений Павлович: — к тому же вы такой храбрый человек; не попадитесь только сами в число десяти.

— Всего вероятнее, что он никого не убьет, — сказал князь, задумчиво смотря на Евгения Павловича.

Тот злобно рассмеялся».

Экстравертная этика (E) Ипполита попадает на четвертую (болевую) функцию Радомского. По этой функции информация воспринимается в черно-белом свете, и умирающий мальчик представляется ему страшным убийцей. Князь Мышкин, который оценивает Ипполита по седьмой (ограничительной) функции, судит гораздо вернее, чем самоуверенный Радомский.

Заключение

В книге Татьяны Якубовской «Соционика: как разобраться в себе и в других» [4] я нашла гипотезу, которая показалась мне интересной. Автор прослеживает четыре этапа становления социалистической идеи[1]. По ее словам, каждый этап, или квадра, длится 72 года. К сожалению, она не обосновывает эту цифру. Далее она пишет, что идеи социализма зародились в Германии, а стали претворяться в жизнь в России. Поэтому она рассматривает только вторую квадру (1917 + 72 = 1989) и начало третьей квадры.

Вот здесь я с ней не согласна. Если воспользоваться ее же методом и отнять от 1917 года 72, то мы получим 1845 год. Именно в этом году Петрашевский организовал свои «пятницы», на которых он пропагандировал идеи Фурье. Это и было началом социализма в России.

Далее Татьяна Якубовская предлагает разделить каждый этап на четыре шага, по 18 лет каждый. Попробую применить ее метод к первой квадре.

Первый этап — IL (ИЛЭ). 1845+18=1863. В 1863‑м году был опубликован роман Чернышевского «Что делать».

Следующим шагом был шаг SE (СЭИ) 1863+18=1881, который как раз и отражен в романе «Идиот». Для общества это было время, «когда все переворотилось и только укладывается», по словам Константина Левина. Не случайно в этом романе появился такой персонаж, как Лебедев, назвавший себя профессором Антихриста:

«Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год. Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как все в нынешний век на мере и на договоре, и все люди своего только права и ищут: «мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий»… да еще дух свободный и сердце чистое, и тело здравое, и все дары божии при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят, и за сим последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад… Об этом, сходясь, и толкуем, и — сильно подействовало».

В то время пророчеств никто не боялся, и сам пророк тут же предложил слушателям выпить и закусить. Для революционеров это был период апробации социалистических идей методом проб и ошибок, который закончился покушением на царя.

После этого наступил третий этап ES (ЭСЭ) 1881+18=1899, который для общества был временем стабильности (или реакции, как говорили в советское время), а для революционеров характеризовался критикой и переоценкой народнических идей и широким распространением легального марксизма.

Наконец, наступил заключительный этап первой квадры — шаг LI (ЛИИ): от создания РСДРП до прихода большевиков к власти.

Татьяна Якубовская подробно разобрала по шагам вторую квадру. У меня только одно замечание: по моему, вовсе не обязательно для каждого шага искать лидера, чей соционический тип соответствовал бы этому шагу. Например, Леонид Брежнев, на мой взгляд, вовсе не TE (ИЭИ), а RF (ЭСИ). Кроме того, политический лидер всегда действует в составе своей команды, но это отдельный разговор.

Итак, по версии Татьяны Якубовской, в прошлом 2007‑м году начался второй шаг третьей квадры: TP (ИЛИ). 2007+18=2025. В 2007‑м году Россия отметила 90-летие Октябрьской революции. По моим наблюдениям, многие историки и особенно публицисты оценивают эти события, подобно Евгению Радомскому, по болевой функции. Они утверждают, что революция — это прибежище «бездарной, нетерпеливой и жадной ничтожности», что у большевиков была одна цель — «все взять и поделить» и т. д., и т. п.

Я бы поставила девизом шага TP (ИЛИ) слова А. М. Горчакова: «Россия сосредоточивается».

Автор — Инна Блашко

Литература:

  1. Стратиевская В. И. Как сделать, чтобы мы не расставались. Руководство по поиску спутника жизни (соционика) — М.: Издательский дом МСП, 1997. — 146 с.
  2. Удалова Е. А. Уроки соционики-2, или Секреты наших отношений. — М., 2007. — 266 с.
  3. Филатова Е. С. Личность в зеркале соционике: Разгадка тайн двойников. — СПб.: Б&К, 2001. — 286 с.
  4. Якубовская Т. С. Соционика: как разобраться в себе и в других. От общения к пониманию. — М.: АСТ Астрель, 2003. — 288 с.

[1] Закон сменяемости квадр и его применимость к анализу развития социалистической идеи выдвинуты А. В. Букаловым и В. В. Гуленко. — Прим. ред.

Рубрики